Почему чиновники молчат

8 октября 2019 14:23, http://www.siapress.ru/blogs/91239

Скажу вещь примитивную: в чиновничьих кабинетах сидят и работают обычные люди. Они тоже стоят в пробках по пути домой, обходят метровые лужи на плохо уложенной брусчатке, делают взносы на капремонт и оплачивают вывоз мусора. Они засиживаются допоздна на работе, допускают ошибки в отчетах, срывают дедлайны. В общем, ничего нового.

Многие из них держатся за свое место, потому что оно дает им очевидные преимущества, но кому-то эта работа приносит еще и моральное удовлетворение (или неудовлетворение) в попытке сделать город лучше. И я почти не знаю чиновников, которые желали бы натворить зла.

И никому из них — особенно тех, кто повыше рангом — не доставляет удовольствия выслушивать критику в свою сторону. А сталкиваются они с ней часто: на портале «Твой Сургут», в соцсетях, в СМИ, думе и кабинетах начальства на Энгельса, 8. Критика всегда звучит похоже:не сделали, не успели, сорвали сроки, пообещали и не выполнили. Почему не хватило денег? Почему опять подрядчик обманул? Почему сорвался аукцион? Почему тянете с ответом? Почему к вам на прием не попасть?

Я думаю, что похожие ситуации происходят во всех российских городах со всеми российскими чиновниками. И все потому, что они поголовно совершают одну и ту же ошибку: они не разговаривают с людьми.

Это функция будто бы априори не заложена в каждодневную чиновничью рутину. А зря.

Возьмем к примеру школу: есть учитель, есть ученики. Между ними постоянно идет взаимодействие. Но еще есть родители учеников, которым важно понимать, что происходит в стенах образовательного учреждения. Для этого раз в пару месяцев проводятся родительские собрания. Помню, в свое время мама уходила на них, да так и пропадала часа на три. Там обсуждалось разное: успеваемость, организационные вопросы, деньги, выпускные, общение между учениками; кто уроки прогуливает, кто хлеб в столовой ворует, кто дверь в туалете выбил. В общем — всё. Потому что школа — это процесс обоюдный, долгий и волнующий всех, кто в нем задействован.

С любым городом то же самое, просто в качестве «родителей» тут выступают горожане. И им иногда очень нужно знать, что творится в стенах метафорической «школы».

А что у нас?

Вот, например, четыре года не могут достроить улицу Маяковского. Смешно и грустно. А от чиновников поступают лишь скупые ответы: проектная документация будет дорабатываться, строительство продолжится в следующем году.

Стойте.

Кем дорабатываться? Почему в следующем году, а не сейчас? Кто, в конце концов, допустил косяк?

Только после долгих ковыряний удалось выяснить, что проблему создали еще в 90-х: накидали коммуникаций куда ни попадя, а нынешним чиновникам — разбирайся. Они и сами не рады, и вообще происходящее их очень раздражает. Раздражает настолько, что от всех возмущающихся и тычущих пальцами они скрываются за сухими отписками и набором канцеляризмов.

Или другой пример — совсем свеженький. Тюменский подрядчик не довез до Сургута четыре остановки. Чиновники объясняют: у компании финансовые трудности, нас подвели. А депутатский корпус возмущается и требует наложения санкций.

Стойте.

В смысле финансовые сложности? Почему не довезли? Кого будут наказывать?

Только после встречи с главой ДГХ выяснилось, что остановки-то в город подрядчик на самом деле привез. Просто перепродал их на стороне. И вот хоть ты тресни, а подобные инциденты никак не отрегулируешь. Потому что подрядчик — коммерсант и имеет право. А в чиновников — да — снова летит волна критики, которую они всеми силами игнорируют.

И последний пример — самый близкий к телу: замена лифтов в многоэтажках. Больше всего возмущались жильцы 12-подъездного дома на Ленина, но было и много других сургутян, который пыхтели, поднимаясь на свой этаж, и негодовали: почему ремонт идет так долго?

Никому из чиновников (начиная от администрации и заканчивая управляющими компаниями) не пришло в голову объяснить людям, чем обусловлены растянутые сроки. А ведь достаточно было расклеить по подъездам листовки примерно такого содержания:

«Уважаемые граждане. После долгих согласований нам удалось добиться, чтобы в вашем доме провели замену лифтов. Но есть и плохая новость: вам придется ходить пешком следующие два месяца. Срок долгий, и мы очень старались его сократить, но подрядная организация ООО «РЕМОНТ» ответила, что это невозможно. В течение недели рабочие будут демонтировать старое оборудование, потом в течение месяца — устанавливать новое. Еще примерно две недели займет процесс проверки лифтов. Это необходимо, чтобы убедиться в их надежности. Поэтому надеемся на ваше понимание и терпение.

Администрация УК ДОМ».

Просто ведь, правда?

Можно было так же доступно объяснить фиаско с улицей Маяковского. И четыре пропавшие остановки. И вообще любую другую проблему, которая так или иначе затрагивает покой и удобство горожан.

Потому что с людьми нужно разговаривать. Как разговаривают доктора со своими пациентами. Тут тоже напрашивается аналогия: если человеку не нравится государственный врач, он пойдет к частнику. Но новых чиновников за 2000 за прием не купишь. Приходится жить и бодаться с тем, что есть. И пока власти, даже перекочевав в социальные сети, продолжат лишь имитировать общение со своим городом вместо того, чтобы говорить начистоту, слово «чиновник» так и будет оставлять после себя привкус народного недовольства.

Логопед сургутского коррекционно-развивающего центра — о дачных бочках, 12-киллограмовых одеялах и нейропсихологии

26 ноября 2019 в 16:36, http://www.siapress.ru/interview/92200

«Светлана Николаевна» — написано крупными белыми буквами на зеленой футболке. Сверху в углу логотип со львенком из известного советского мультика. Этот же львенок нарисован красками на стене у стола администратора. Руководитель центра ловит мой взгляд и, буквально снимая вопрос с языка, отвечает: «Не спрашивайте, почему назвала центр «Лео». Просто персонаж нравится».

Светланы Мугрузиной вообще хорошо получается без слов понимать намерения собеседника. Это профессиональное.

Ее коррекционно-развивающий центр «Лео» визуально немножко похож на детский сад. На стенах — рисунки, на полу ковролин, повсюду какие-то игрушки, тренажеры. И еще нужно разуваться при входе.

В Центре уже на протяжении пяти лет оказывают помощь ребятам с тяжелыми речевыми и интеллектуальными нарушениями. А еще работают с родителями, которые воспитывают таких детей.

— Светлана, вы сургутянка?

— Да. И училась тоже в Сургуте, в педагогическом университете. С детства любила играть в куклы: лечила их и учила. Вот и вышло, что я стала чем-то средним между педагогом и врачом. Мы, дефектологи, не выписываем лекарства, но тем не менее очень тесно сотрудничаем с медиками. В университете нам преподавался обширный блок нейропсихологии и невропатологии, и я до сих пор продолжаю его изучать.

— Что включает в себя дефектология?

— Есть дефектологи-логопеды, сурдопедагоги, олигофренопедагоги — они работают с умственно отсталыми детьми. И, конечно, тифлопедагоги, которые занимаются ребятами с нарушениями зрения.

— Ваш центр специализируется на чем-то одном или на всем сразу?

— Мы больше работаем с поведенческим нарушением, расстройством аутистического спектра и с тяжелыми нарушениями в развитии. Как правило мы не берем детей с ДЦП или синдромом Дауна, потому что у нас нет для них специализированных пособий. Как и для детей с нарушением зрения.

Несмотря на такую, казалось бы, узкую направленность, центр «Лео» никогда не прибегает к рекламе. Больно уж хорошо работает сарафанное радио. Настолько хорошо, что в какой-то момент Светлана Мугрузина стала в шутку просить своих постоянных клиентов никому больше о себе не рассказывать. Потому что работы — хоть отбавляй, а специалистов потихоньку начинает не хватать.

Их в Центре работает шестеро: два нейропсихолога, два логопеда – дефектолога, два АВА-терапевта. Такая очень компактная и профессиональная команда. Исключительно женская. Директор признается, что уже какое-то время морально настраивает себя на то, что нужно нанять новых сотрудников. Волнение понятно, ведь «Лео» похож на маленький теплый мирок, в котором нет ни одного лишнего человека.

Все потому, что для Светланы Николаевны ее Центр — дело очень личное. Начинался он в съемной квартире, где Светлана — тогда еще в одиночку — проводила занятия для детей и их родителей. Говорит, что это больше походило на репетиторские услуги. Потом появился администратор. Потом один сотрудник, второй.

— Пойдемте, проведу вам небольшую экскурсию?

Мы заходим в самый большой зал Центра, и первой в глаза бросается синяя пластиковая бочка. Ну, знаете, как те, которые стоят, наполненные водой, где-нибудь на дачном дворе.

— Бочка вас, наверное, смущает? — Снова предугадывает вопрос Светлана Николаевна.

— Ну, не то что бы смущает… Но зачем она?

— Катаем в ней детей. Это сенсорные занятия. Ребятам очень нравится, — директор обводит глазами помещение, наполненное всякой всячиной: какая-то деревянная установка, похожая на шведскую стенку; непонятные одноногие стульчики, доски, ледянки, маты, игрушки, телевизор с колонками, дощечки с буквами и цифрами. — Вы даже не представляете, какие интересные вещи у нас тут творятся. Мы иногда с коллегами смеемся: ну, пойдемте шаманить, — Светлана смотрит в сторону мягких синих матов и вдруг говорит: 

— А давайте мы вас сейчас поваляем?

На помощь директору приходит один из ее нейропсихологов — Инга Щапова. Вместе они раскладывают на полу маты, говорят улечься на них, а потом накрывают меня странным одеялом. Странное оно потому, что тяжелое: весит 12 килограммов и преимущественно состоит из гречки. Ощущение такое, будто тебя на пляже хорошенько присыпало песком.

— Для чего это нужно? — Спрашиваю из-под одеяла.

— Это нужно для детей, которые перевозбуждены, и которых нужно успокоить, — объясняет Инга Раисовна, сидя рядом со мной на матах. — Смотрите: когда человек напряжен, происходит соответствующая химическая реакция в мозгу, вырабатываются гормоны, они поступают в мышцы, и мышцы должны отреагировать. То есть любое эмоциональное напряжение должно выплеснуться. Именно поэтому многие дети по вечерам начинают беситься. Это не значит, что у них второе дыхание открылось — они просто очень устали. Из-за этого маются и не знают, куда себя деть.  

Чтобы помочь им расслабиться, мы накрываем их нашим одеялом. Мышцы реагируют — одеяло же тяжелое, приходится его держать на себе и работать. И постепенно ребенок успокаивается.

— Интересно.

— Мы многим родителям рекомендуем покупать такие одеяла, когда их дети не могут нормально засыпать. А теперь ложитесь поперек, мы вас укутаем.

В следующие десять минут надо мной проводят эксперименты: заматывают в одеяло (фотограф смеется и говорит: «Шаурма») и просят выбраться из него, как бабочка из кокона. Потом учат делать дыхательную гимнастику. Усаживают на одноногий стул (он нужен для тех детей, которые не могут спокойно сидеть на обычном стуле и постоянно ёрзают. А на одной ножке попробуй поёрзай).

В дачную синюю бочку запихивать не стали — не по размеру. А вот детям там нравится сидеть и кататься. Для них это просто веселье, а на самом деле — упражнение на межполушарное взаимодействия, которое помогает формировать связи в головном мозге.

— Вы все эти приспособы сами придумываете? — спрашиваю обеих педагогов.

— Где-то подсматриваем, а вообще фантазия у нас хорошо работает. Вот, например, ледянка. Я ее в магазине увидела и сюда принесла. Мы кладем на нее плед, садим ребенка и катаем по полу. То плавно, то рывками. Это сенсорная интеграция.

Без пояснений понятно, что такие занятия не могут быть чем-то кратковременным. Если центр принимает ребенка, то это надолго. С некоторыми занимаются по два-три года. И чем раньше привести в «Лео» малыша даже с очень серьезным нарушением, тем выше вероятность того, что его удастся довести до состояния нормы.

Светлана Мугрузина ведет меня в соседний класс для занятий. Здесь работа ведется уже один на один: дефектолог и ребенок. И почти всегда — кто-то из родителей.

Родители вообще являются неотъемлемой частью учебного коррекционного процесса.

— Мы как правило работаем с теми, кого отбираем сами. На берегу спрашиваем мам и пап: что вы готовы делать для результата? Хотите просто отдать нам ребенка, чтобы мы сами с ним работали? Или будете тоже прилагать усилия, присутствовать на занятиях, выжимать из себя все соки, как это делают наши специалисты? Многие родители «сложных» детей совершают ошибки при их воспитании. Они учат их манипулировать собой.

— Например?

— Например, они не учат ребенка просить. Ему достаточно просто покричать и ткнуть пальцем в нужный ему предмет. Он знает, что мама и папа сразу все ему принесут и дадут. Поэтому мы обучаем и родителей общаться со своими детьми.

В кабинете стоит высокий стеллаж, доверху заполненный разными предметами. Здесь пена для бритья, сухие спагетти, кухонные губки, зубные щетки, носки… Немного похоже на хозяйственный магазин.

— Мне страшно представить, что вы со всем этим можете сотворить.

— Мы работаем с детьми, которые часто не понимают обращенную к ним речь, не разговаривают. У них часто бывает нарушение поведения. Сейчас, например, я учу ребенка. У него плохое визуальное восприятие, он не отличает предметы, и мы учимся с ним сортировать вещи. Берем то, что часто можно встретить в быту: мыло, ложки. И раскладываем по коробкам. Сначала их было две, теперь уже четыре. Маленькое достижение.

— А что такое Томатис-терапия? Вы ведь и ею занимаетесь.

— Это метод слуховых тренировок, которые направлены на улучшение акустического восприятия. Ребенку мы выдаем специальное оборудование Rulisten — наушники с костной проводимостью, разработанные доктором Жано.

— Как это работает?

— Мы все воспринимаем звуки на разной частоте и громкости. Например, когда вся семья дома смотрит телевизор, то кому-то слишком громко, кому-то наоборот тихо. Это физика уха. У некоторых детей есть пробелы на определенных частотах восприятия, и именно с этим помогает Томатис-терапия. Наушники закрывают эти пробелы, и ребенок начинает воспринимать речь лучше. Соответственно, и сам начинает говорить. Но Томатис-терапия — это не волшебная палочка. Нужно все делать в комплексе.

— А кому нужен логопедический массаж? И как он проходит?

— Я подобрала комплекс массажа для детей с дизартрией – это нарушение иннервации языка.

— Можно проще?

— Плохая передача импульсов.

— То есть ребенку сложно управлять собственным языком?

— Мышцами языка, лица, губ. Дети не могут говорить: у них язык просто лежит как тряпочка. Массаж начинается с грудного отдела, потом переходим на лицо, на волосистую часть головы и потом — на саму полость рта.

Светлана продолжает рассказывать и рассказывать, показывать и показывать. Голова идет кругом от осознания того пула проблем, которые решают специалисты центра «Лео». Вплоть до того, что они расширяют рацион питания детей.Ведь некоторые ребята отказываются есть абсолютно любую еду за исключением, например, хлеба и воды. Тогда им выдают съедобные шоколадные карандаши, баночки с запечатанными запахами бекона, клубники, меда… в ход идет неуемная фантазия дефектологов. И это дает результат: спустя недели мамы радостно заявляют: «Сын вчера впервые согласился съесть суп!»

А еще специалисты занимаются с подростками 14-16 лет, которые страдают от дислексии или дисграфии — это нарушение чтения и письма соответственно.

— Светлана, вы любите свою работу?

— Можно немного вольно выражусь? Я от нее кайфую. Когда приходит тяжелый ребенок, и ты вместе с ним начинаешь «грызть гранит науки», и спустя время наконец получаешь результат — это радует. Еще и мам часто «вытягиваем». Потому что они эмоционально вымотаны, чувствуют вину и страх. Я подсказываю им нужную литературу, разговариваю, иногда советую обратиться к психологу. Зато когда получается добиться первых успехов, родители просто сидят в слезах от радости.

— Есть какие-то особо запомнившиеся случаи из вашей практики?

— Я всех детей помню. Но вот есть у нас мальчик, ему еще трех лет не исполнилось. Он не говорит, но уже читает.

— Но…

— Хотите спросить, как я это поняла? Раскладывала перед ним карточки со словами и картинками, а потом просила их соотнести. И он всегда справлялся. Его мама рассказывала: пошли они в магазин, он подходит к стеллажу с соками, берет одну коробочку и долго на нее смотрит. Потом ставит обратно, берет следующую. Мама меня спрашивает: «Света, что это он делал?». Я ей отвечаю: «Так он состав читал!»

Провожая нас с фотографом до прихожей, где стоят мои сапоги и висит пуховик, Светлана Николаевна с улыбкой замечает: «Мы учимся чувствовать детей. И учим этому их мам и пап». И эта фраза, пожалуй, лучше всего описывает работу ее маленького и такого важного коррекционного центра.

Трудиться в нем непросто. Светлану Мугрузину и ее коллег часто кусают и царапают. Капризничают, отказываются слушаться и слушать. Последнее иногда можно сказать и о родителях. Но те из них, которые готовы вкладывать силы — в том числе и эмоциональные — в развитие своих малышей, обязательно добиваются результатов. И потом очень долго не хотят расставаться с педагогами, которые за годы занятий становятся им буквально родными.

Дмитрий Лининг: «Цинизм — это признак глупости для патологоанатома. Если врач ведет себя в секционном зале геройски, ему нужно уходить из профессии»

05 августа 2019 в 16:22 https://siapress.ru/blogs/89795-dmitriy-lining-tsinizm-eto-priznak-gluposti-dlya-patologoanatoma-esli-vrach-vedet-sebya-v-sektsionnom-zale-geroyski-emu-nugno-uhodit-iz-professii

Заведующий патологоанатомическим отделением СОКБ — о страшилках, микроскопах и врачах, которые не лечат

В патологоанатомическое отделение СОКБ прорваться никак нельзя. Режимный объект, вход закрыт. А ведь хотелось бы. Дмитрий Альфредович Лининг, заведующий, назначает встречу на кафедре, где обычно читают лекции студентам-медикам, но только не в это жаркое июльское утро.

— Часто даете интервью? — спрашиваю я, пока мы усаживаемся за парту.

— Это второе за всю мою жизнь. Профессия у нас, наверное, такая: к ней много нездорового интереса. Поэтому принцип, который я исповедую, заключается в том, что патологоанатом — это личность не публичная. Чем меньше он вертится на публике, тем лучше для всех. В том числе и для самой публики.

— Давайте про вот этот нездоровый интерес…

— Что я могу сказать: это свойство человеческой натуры. Люди любят страшные истории, любят пересказывать их друг другу, внося все новые дополнения. Но ведь вы меня сейчас видите перед собой: я не страшный, не внушаю отвращение своим внешним видом, и руки у меня не в крови по локоть (смеется). Я обычный человек в белом халате. Мы всего лишь диагносты. Да, методы у нас достаточно специфические, но в медицине вообще много таких вещей, которые не требуют широкого обзора. Мы же не думаем каждый день о смерти, хотя знаем, что никто не будет жить вечно.

— Расскажите немного о своей биографии.

— Я родился в славном городе Омске в 1966 году. Там же учился, крестился, женился. В 1983 году поступил в Омский государственный медицинский институт, окончил лечебно-профилактический факультет в 89-м году. Был ленинским стипендиатом. Сразу после института я попал в патанатомы, и с тех пор ни на день из этой специальности не выпадал.

— Почему медицина?

— Тогда были иные походы к выбору профессии. Сейчас люди больше думают о том, чтобы профессия тебя прокормила. Нравится, не нравится – уже неважно. В мою юность было попроще. Медицина мне нравилась, а поскольку я немного немец, то мне импонировала самая точная наука в медицине– патологическая анатомия.

— Почему самая точная?

— Понимаете, до сих пор медицина – это в большей степени искусство, чем наука. Очень сложно рубрифицировать те сложные случаи [заболеваний], которых сейчас становится все больше и

больше. А ведь медицина — она и зиждется как раз на том, чтобы сначала привязать имеющееся у человека состояние к тому или иному диагнозу. Как только ты поставил диагноз, все становится просто: открываешь учебник, и там расписано, что нужно делать. И именно патологоанатомы, как представители самой точной медицинской науки, активно помогают своими методами исследования коллегам клиницистам. Они нас за это любят и уважают, как мне кажется.

— Вы говорите, что в Омске родились, крестились, женились… А когда со своей супругой познакомились, у нее какая была реакция на вашу работу?

— Супруга у меня человек умный. Она вполне все адекватно поняла. Знала, что от моей работы ничего кроме пользы нет. Знала, что я врач, который больных не лечит, и который большую часть времени проводит за микроскопом.

— За микроскопом?

— Да, я не оговорился.

— Расскажите.

— Ситуация выглядит таким образом: мы, патологоанатомы, по структуре органов и тканей человеческого тела определяем, какой характер болезненных изменений имеет место быть. Диагностика осуществляется по операционному и биопсионному материалу. Но и также по материалу, который мы получаем от людей, окончивших свой жизненный путь. Соотношение этой работы примерно 80 к 20. Большую часть времени патологоанатом работает с теми органами и тканями, которые были взяты у живых людей. Пациента прооперировали – удалили какой-то орган. Его не выбрасывают, а приносят в нашу гистологическую лабораторию. Там все-все органы и ткани мы исследуем сначала невооруженным глазом, а затем проводим микроскопическое исследование. Это целый раздел медицинских знаний, целая наука.

— Для чего все это нужно?

— Цель этого действа — максимально точно сказать, какой болезненный процесс имеется в этом удаленном органе или фрагменте тканей. Если совсем на пальцах – вот представим, что эндоскописты при исследовании прямой кишки увидели какой-то полип. На нем же мелкими буковками не написано, доброкачественный он, или в нем уже есть что-то нехорошее, сомнения всегда остаются. Поэтому эндоскописты берут фрагмент ткани — так называемую биопсию — и отправляют его к нам. Мы превращаем его в тонкие срезы, которые смотрим под микроскопом. Повторюсь, что это занимает процентов 80 нашей работы.

— То есть именно патологоанатом чаще всего дает заключение, например, о том, есть ли у человека онкология?

— Да. И люди, которые хоть раз в жизни сталкивались с этой вещью, могут рассказать, что для них то время, которое они ждали результаты нашего исследования, растягивалось до каких-то страшных широт. Каждую секунду они ждали: что скажут — рак не рак? Это к вопросу о том, насколько наша деятельность полезна для живых пациентов. А раздел работы с телами умерших… Понимаете, по большому счету можно было бы — я подчеркну «бы» — в ряде случаев отказаться от вскрытия, но это лишь моя точка зрения, и она может быть ошибочна. Все наши действия жестко регламентированы. В федеральном законе четко прописано, когда невозможно отменить патологоанатомическое вскрытие.

— Например?

— Смерть от онкологического заболевания, которое не было гистологически нами верифицировано. Смерть рожениц, смерть от заболеваний связанных с экологическими

катастрофами. Смерть в период первых суток пребывания в стационаре и так далее. То есть, это те ситуации, которые законодатель считает обязательными для проведения патологоанатомического вскрытия. Вы можете спросить: зачем это нужно для людей в целом, польза-то какая?

— Думаю, для того, чтобы контролировать качество работы врачей.

— Да, во-первых, это способ осуществления контроля за правильностью диагностики и лечения. Но вы поймите, для врача это всегда страшная ситуация, когда ты не сумел помочь человеку в силу разных причин. Когда старался-старался, а силы природы оказались сильнее чем ты. Врачи должны убедиться, что все, что они делали, они делали правильно.

— Никогда об этом не думала в таком русле. То есть, это важно для самих врачей?

— Да. И для них, и для всей системы здравоохранения в целом. Вскрытие всегда проходит в присутствии лечащего врача и заведующего отделением, в котором умер пациент. В ряде случае приходят врачи из других отделений. Иногда очень большие коллективы собираются в секционном зале, потому что для многих это важно. Мы ведь тоже люди.

— Вы второй врач за сегодня, который говорит мне эту фразу.

— Вот видите. Значит, я вам не вру (смеется).

— А вообще вы очень спокойный человек. Во всяком случае, так выглядите.

— Это потому что меня сегодня еще не вывели из состояния внутреннего равновесия… Хотя ваше замечание очень хорошее. Видите ли, Анастасия, каждый вид деятельности принимает в себя людей, которые ему соответствуют. И каждый вид деятельности меняет человека.

Парикмахера дамского зала вы никогда не спутаете с офицером подводником. Как только человек попадает в «котел» своей профессии, то еще сильнее меняется. И чем доктор старше, тем больше он похож на доктора. Возвращаясь к вашим словам: мы в патанатомии, в отличие от наших коллег клиницистов, немного общаемся с пациентами, зато много общаемся с микроскопом и книгами. Лучший учитель для врача-патологоанатома — это книжный шкаф.

— Вы всегда относились к профессии именно так, или в юные годы было иначе? Было волнение, когда в первый раз вставали к столу?

— Я ведь пришел в секционный зал после мединститута. Я знал, что такое вскрытие, присутствовал на них.

— Одно дело присутствовать…

— Как сказать…

— Поправьте меня, я могу ошибаться.

— Нет-нет. Понятно, что видеть глазами и ощущать руками – это разные вещи. Но не могу сказать, что для меня это был какой-то страшный стресс: что я взял и своими руками осуществил процесс аутопсии. Молодые люди к моменту окончания мединститута уже имеют закаленные нервы и ко всем вопросам относятся адекватно.

— Мне доводилось общаться со студентами-медиками, которые впервые сталкиваются со смертью. Также я разговаривала с молодыми врачами, которые только начинают оперировать. Интересно наблюдать за тем, как меняются их настроения. Иногда это явный цинизм, иногда очень острое чувство сопереживания. Что можно сказать о вас?

— Цинизм — это признак глупости. Если человек ведет себя в секционном зале геройски, от такого человека нужно избавляться.

— Вы сталкивались с такими врачами?

— Да. Медицина в моем понимании – это не только и не столько способ заработка на кусок хлеба, это вещь, которая требует… — Дмитрий Альфредович на несколько секунд замолкает и пытается подобрать слова. — Люди это, извините, не кирпичи. Если у тебя есть такая лихость, желание где-то там что-то сделать нетщательно, то лучше иди и коли дрова. Неважно же, как полено расколешь. А люди – это иная история. У врача должен быть определенный настрой. Если ты пришел работать в больницу, — приноси пользу, помогай. И, знаете, если бы все работали с таким же нравственным настроем, как люди в белых халатах, вот тогда бы в мире все было хорошо, даже, может быть, мы бы уже жили при коммунизме.

Оставьте комментарий