«Михаил Леонтьев: «Я радуюсь, когда кто-то аплодирует между частями симфонии. Потому что это значит, что к нам пришел новый слушатель»»

08 июля 2019 в 14:18, http://www.siapress.ru/interview/89044

В прошлом сезоне коллектив Сургутской филармонии пополнился прибывшим из Санкт-Петербурга дирижером Михаилом Леонтьевым. Он — выпускник Петербургской консерватории, представитель молодого поколения музыкантов, лауреат всероссийских и международных конкурсов. Словом, личность интересная и в меру загадочная — оттого, что все больше стоит к зрительному залу спиной.

Поэтому чтобы получше представить молодого дирижера сургутской публике, шеф-редактор siapress.ru встретилась с ним лично и провела большое интервью.

Пианино из комиссионки

— Говорят, что юных музыкантов в музыкальную школу водят чуть ли не насилу. О вас можно сказать что-то подобное?

— Это зависит от самого человек. Когда я был ребенком, то просто делал то, что мне говорили родители. У меня не было мыслей о том, чтобы сопротивляться. Я находил время и чтобы позаниматься музыкой, и чтобы на улице погулять.

— Кто принял решение о том, чтобы сделать из вас музыканта?

— Я рос без отца. Так что идея принадлежала маме и бабушке, это они решили, что мальчик будет заниматься музыкой. В СССР вообще была традиция отдавать детей в музыкальную школу. В моем случае, думаю, что это было сделано для общего развития… Хотя, знаете, был в жизни случай, который может мои слова опровергнуть.

— Что это за случай?

— В какой-то момент были проданы все драгоценности в семье, и мне купили пианино. Купили в комиссионном магазине, почти в идеальном состоянии. Мы жили бедно, никогда большой свободы не было. И несмотря на это, бабушка все-таки тогда приняла такое решение.

Музыкальный инструмент был со мной очень долго, и только уже став взрослым, я отдал его в хорошие руки — в Капеллу Петербурга.

Знаете, вообще все в жизни решает случай. Сколь бы талантливым ни был человек, — неважно, хирург ли он, летчик или музыкант, ему обязательно должен кто-то помочь, взять за руку. В моем случае этим «кто-то» стала Елена Лопатина, руководитель небольшого хорового ансамбля «Песенка». Она была заслуженным работником РСФСР и преподавала дирижирование в хоровом училище при Капелле имени Глинки. Именно она предложила маме отдать меня туда.

Сольфеджио вместо физики

— Что подразумевает такая форма обучения?

— Это общеобразовательное учреждение, в котором усиленно преподаются музыкальные предметы. Фортепиано, скрипка, сольфеджио, гармония. Но я, например, не знаю, что такое химия, — не был ни на одном уроке. За четыре года ни разу не был на алгебре. Поэтому хоровое училище — это одновременно огромный плюс и огромный минус. Заканчивая его, ты становишься очень музыкально подкованным. Но если — не дай бог — родители не заметили вовремя, что ребенок не склонен к музыке, и он задержался в этом училище дольше шестого класса… Потом с таким пробелом в знаниях уже никуда не деться.

— Юношей вы учились в хоровом училище, а по итогу стали симфоническим дирижером. Как это вышло?

—Ближе к концу училища я понял, что хоровым дирижером не буду. Мне предлагали поступать на вокальное, говорили, что у меня хорошие данные, но мне совершенно не нравилось, как я пел. Я не видел себя ни в опере, ни в сольном пении. Про хор вообще не думал:когда на протяжении 11 лет каждое твое утро начинается с трех часов хора, — вы представляете, что это такое? Невольно вызывает отвращение. В итоге лет в 16 я начал думать о том, чтобы получить образование оперного или симфонического дирижера.

— Кстати, а на каких музыкальных инструментах вы играете? Уже назвали фортепиано, скрипку, орган… такое разнообразие.

— На протяжении года я учился играть на баритоне, поэтому имею представление, как формируется звук, что такое клапаны. Еще четыре года занимался скрипкой, потом год на альте, но сейчас, наверное, ничего сыграть не смогу. Что касается фортепиано — оно необходимо дирижеру, это основной инструмент. Орган родственен ему, но мне он не нравится. Пару лет я играл на органе, но это мертвый инструмент, в нем прикосновение ни на что не влияет. Теряется ощущение звука.

Конкурс: два человека в год

— У юношей в определенный период нередко возникает желание пойти против всех, бросить начатое. С вами такого не было?

— Наоборот было желание пойти дальше. Я поступил в консерваторию на хоровое дирижирование. Однако, будучи студентом, полностью забросил учебу.

— Но почему?

— А что было делать? Если у меня была идея фикс пойти на симфоническое дирижирование.

— Так почему вы сразу туда не поступили?

— Там был огромный конкурс: брали по два человека в год. Так что на протяжении всех пяти лет, учась на хоровом дирижерском, я готовился к поступлению на симфоническое. Была одна хитрость — Капелла Петербурга, куда я пошел работать со второго курса учебы в Консерватории. Руководителем Капеллы и одновременно ректором Консерватории был профессор, народный артист СССР Владислав Чернушенко. Благодаря работе в Капелле я мог не посещать многие предметы, зная, что у меня есть прикрытие. Да, я не ходил на учебу, но ходил на все репетиции филармонии, с утра до вечера. И в итоге спустя пять лет с первого раза смог поступить. Со второго курса стал дирижировать в оперном театре Консерватории. Потом мне предложили уехать в Кисловодск, а спустя год — присоединиться к Михайловскому театру.

Путешествие из Петербурга в Тамбов

— Но после Михайловского театра вы почему-то согласились на предложение перебраться в провинцию. Как это произошло?

— В театре я провел два года, и все это время не выполнял никаких руководящих функций. Был просто очередным дирижером. Именно поэтому и принял приглашение от Тамбова.Мне многие говорили, что это ошибка, однако Тамбов стал для меня огромной школой. Там был оркестр не очень высокого уровня, не совсем руководство понимало какие-то вещи. Поэтому мне приходилось все делать самому: писать сценарии, доставать ноты, даже пульты расставлять. Мы столько музыки за пять лет сыграли! Многие дирижеры о таком могут только мечтать.

Минус лишь в том, что мою работу не очень оценили, хотя я ей всего себя отдавал, даже жил в Тамбове.

В итоге вернулся в Петербург, проработал там какое-то время, а потом мне Волгоград сделал предложение, и вот теперь Сургут.

— Вы много городов повидали. По вашему мнению, музыкант в современной России может себя финансово содержать?

— В разных оркестрах по-разному. Есть крупные оркестры, где хорошая зарплата, а бывает и наоборот. Руководителю всегда стыдно, когда в коллективе, скажем, сидит тромбонист, у которого двое детей, а получает он 20 тысяч, на которые не может прокормить семью. И он должен искать, где бы еще заработать денег. С другой стороны, так вся Россия живет. Видимо, так у нас устроено финансирование, чтобы люди бегали и искали дополнительный заработок.Слава богу есть оркестры, где хорошие зарплаты. В Новосибирске, Екатеринбурге, Казани и многих других городах зарплата выше 80 тысяч рублей. Надеюсь, это ждет и Сургут.

Не продашь — не поиграешь

— Вы несколько раз так бесстрашно уезжали в провинцию, в то время как многие музыканты, живущие в Москве и Петербурге, говорят о регионах с ужасом. Что здесь другой культурный уровень, что он не дотягивает до двух столиц.

— У меня нет боязни провинции. Да и проблемы везде одни и те же: нехватка финансирования и высококвалифицированных кадров. Но самая большая проблема в том, что оркестрами управляют дирижеры.

— А кто ими должен управлять?

— Менеджеры. Если бы у нас было человек сто таких менеджеров и двести оркестров, это было бы другое дело. А у нас получается, что дирижер занимается не своей работой. Вместо того, чтобы сконцентрироваться на музыке и общаться с артистами, доставая из них все нутро, ему приходится вникать в какие-то сметы, думать, продастся ли концерт или нет, искать музыкантов. Представляете?

— А что другие страны? Вы ведь немало гастролируете.

— Когда я побывал в Японии, то своими глазами увидел всю эту налаженную систему. Как бы объяснить? Возьмем к примеру футбольный клуб «Зенит»; у него есть спонсор в лице «Газпрома», есть совет директоров, президент. В Японии то же самое с частными оркестрами. Там есть высококвалифицированные менеджеры, а не такие, как у нас, которые говорят: «Мы в месяц больше двух концертов симфонического оркестра не потянем». Но вы же учились на это! Чтобы продать этот оркестр! Если нет публики, тогда давайте выезжать с концертами в другие города. Давайте устраивать встречи с музыкантами, проводить автограф-сессии. Но вместо этого мы сразу начинаем разговор о том, что больше двух концертов в месяц сделать не сможем.

— В Сургуте вам тоже приходится со всем этим сталкиваться?

— Завоевать публику — дело не одного дня. Говоря про Сургут — в управлении репетиционным и концертным процессами, есть какие-то традиции, которые нелепы, и их сложно поменять, сложно убедить людей в разных руководящих инстанция в очевидных вещах. Здесь есть коллективы, которые более востребованы. Я не тяну на себя одеяло, но думаю, что преференции нужно отдавать симфоническому оркестру. Потому что именно так устроен весь музыкальный мир. Я хочу сделать новый сезон интересным. Но сделать – полдела, второе – продать его. Необходим гигантский труд, чтобы оркестр стал популярным.

Мне один дирижер сказал интересную вещь: нужно научиться продавать симфонические концерты, заманив слушателя через симбиоз эстрады и популярной классики.

— Вас это не задевает?

— Меня — нет. Мое мнение таково, что если человек не идет к нам – мы должны идти к человеку. Представьте, в Тамбове за пять лет мы даже в области ни одного концерта не дали! Хотя я помню свои детские годы, когда оркестры и хоры от какого-нибудь Дома культуры ездили в поселки, выступали в парках и на заводах. Это уникально: приехать в деревню, где жители, может быть, впервые скрипку-то в глаза видят. Были традиции выступать в детских домах, хосписах, в школах. Что проще: приезжай, да дай концерт в спортзале, там хорошая акустика.

Зритель «оттуда», гамбургер и аплодисменты

— Вернемся к теме ваших гастролей. Вы выступали на Международном оперно-балетном фестивале в Финляндия, гастролировали с Михайловским театром в Южной Корее, а также с балетной труппой Санкт-Петербурга в Голландии, Бельгии и Люксембурге. Каков зритель там?

— Везде есть свои отличия. В Европе аудитория различается по социальным категориям, как, собственно, и у нас. В Петербурге, например, публика более подготовленная, более изысканная, там много иностранцев. Но тоже не везде. Например, люди попроще ходят в Капеллу, — там замечательный оркестр и хор. В Китае пару лет назад слушатели во время концертов ели гамбургеры, а сейчас все это очень поменялось. Там появилось много концертных залов, зрители стали лучше разбираться в том, что мы играем.

— А вот эти пресловутые аплодисменты от слушателей-новичков, которые звучат между двумя частями симфонии: они вас не напрягают?

— Мне абсолютно все равно. Более того, я радуюсь, когда хлопают между частями, потому что это значит, что пришел новый слушатель. Завлечь кого-то в наш мир очень сложно, потому что классическая музыка — не прикладная: ее нельзя просто фоном слушать где-нибудь в машине. Поэтому когда приходит новый человек – это новая завоеванная душа. И если музыканты хорошо сыграют, то он примет решение прийти на концерт снова.

«За закрытыми дверями. Один час в отделении реанимации Сургутской ОКБ»

29 июля 2019 в 14:10, http://www.siapress.ru/blogs/89549

Подошва кроссовок, обернутая в бахилы, с неприятным звуком отлипает от ярко-синего коврика, лежащего при входе в отделение. Он нужен, чтобы не тащить с улицы грязь. Ощущение — будто наступил в разлитое и подсохшее на полу варенье.

Слева по курсу дверь в кабинет заведующего. Дальше — недлинный коридор и пустующие носилки на колесиках — одна штука. Где-то за стеной слышно пиликанье медицинских приборов. Звучат они не истерично, скорее уверенно. И монотонно.

В реанимации ожидаешь увидеть рабочую суматоху, беготню. В моем представлении кто-то обязательно, забравшись на каталку, должен откачивать покалеченного больного, пока другие врачи поспешно везут его в операционную.

— У вас тут тихо, —замечаю я.

Завотделением устало улыбается и отвечает:

— К сожалению, не всегда.

На часах полдень, в самом разгаре плановые операции. Сергей Викторович Панфилов как раз вышел с одной из них. На его голове голубая шапочка, на подбородке — медицинская маска. Сейчас в операционной его подменяет другой врач, поэтому время интервью ограничено.

Мы заходим в его кабинет. Ничего особенного: длинный старенький диван, окно, стол. На столе компьютер и пачка резиновых перчаток.

— Во сколько вы сегодня приехали на работу?

— В семь или в семь тридцать.

— А уйдете?

— Операционный день заканчивается часа в три. Но это плановые операции. Экстренные проводим круглосуточно.

— Сколько времени вы максимально проводили на работе?

— Двое суток.

Сергей Викторович заведует отделением реанимации и анестезиологии СОКБ уже 15 лет. Почти не бывает ночей, в которые его бы не разбудил телефонный звонок. Быстро, по привычке выныривая из сна, он прикладывает к уху трубку, выслушивает вопрос одного из своих врачей, дает рекомендации. Если этого мало, то одевается и едет в больницу сам. Рабочий день начался.

Говорит, что когда слышит звонок, настораживается. Потому что по пустякам коллеги беспокоить не станут. А если уж звонят, значит там, в больничных стенах, кто-то вознамерился отдать богу душу.

Реанимация — не то место, в котором бы хотелось оказаться. В СОКБ их целых три. Через отделение №2, которым заведует Сергей Панфилов, за сутки проходит от пяти до девяти пациентов. Все тяжелые. Кто-то из них задерживается всего на день, кто-то останется на несколько месяцев.

— Вам часто несут цветы, благодарят?

— Очень редко.

— Почему? Вы же буквально вытаскиваете людей с того света.

— Во-первых, многие не помнят, как здесь находились, потому что были без сознания. А кто-то психологически отключает этот момент, не хочет вспоминать. Другое дело пациенты, которые идут на плановые операции. С ними у нас хорошие отношения, с ними мы работаем в связке.

— Работа реаниматолога — это всегда балансирование между эмпатией и хладнокровием. Что выбираете вы?

— Эмпатия — это, конечно, хорошо. Когда, например, смотришь больного ребенка, общаешься с ним и с его мамой, располагаешь пациента к себе, успокаиваешь. Но когда ты заходишь в операционную, то эмоции нужно отключить.

— А что насчет эмоционального выгорания?

— Меня это не коснулось. Я как и прежде переживаю за каждого пациента. Но выгорание случается у многих медработников. Часто у медицинских сестер, например. Когда люди постоянно видят смерть, видят тяжелых пациентов, которые погибают… то перестают эмоционально реагировать… А, может, не надо про это?.. — с сомнением уточняет врач.

За дверью кабинета происходит какое-то движение, шум. Вскоре он замолкает. Я прошу у Сергея Викторовича провести небольшую экскурсию по отделению. Он соглашается, но сначала выдает мне медицинский халат, шапочку и маску. Строго настрого запрещает что-либо трогать.

Мы выходим в коридор и наталкиваемся на носилки — их толкают прочь из отделения. На носилках кто-то есть.

Вернее, кто-то был.

Странное чувство.

— Случались ли в вашей практике истории чудесных выздоровлений?

— Я думаю, что это внутренние силы человека. Помню одну пациентку — молодую женщину. Она отдыхала на курорте, потом что-то случилось и она впала в кому. Ее лечили в Сочи, но неуспешно. Привезли в Сургут. Она лежала у нас здесь несколько месяцев вот в этом, первом боксе. Надежды почти не было, но нам удалось ее вывести сначала на минимальное сознание. Потом мы буквально учили ее ложкой кушать, ходить. Слава богу, все хорошо, — она сейчас живет, работает, воспитывает детей.

Мы подходим к вышеназванному первому боксу. Я медлю, уже с порога завидев пациента, лежащего на койке. Это молодой человек. Он весь увешан какими-то проводами и приборами, которые в этот самый момент поддерживают в нем жизнь. Парень иногда приоткрывает глаза и бессознательно водит ими по потолку.

— Заходите, — говорит Сергей Викторович. — Этот пациент поступил к нам три дня назад. Сейчас он без сознания. Вся информация о его состоянии поступает на центральный пульт в ординаторскую. Врачам не нужно находиться в палате, чтобы знать, как он себя чувствует.

— Расскажите о своей команде. Что за люди с вами работают?

— У нас очень сплоченный коллектив. Есть поговорка: анестезиолог анестезиологу всегда анестезиолог. Очень развита взаимопомощь, иначе никак. Для примера — происходит интубация трахеи, человек уже не дышит. Нужно срочно ставить трубку, иначе он через несколько минут умрет. В этот момент любой врач бежит и помогает. Неважно — опытный врач, или первого года работы. Стираются все грани, субординация. Когда нужна помощь коллег, мы всегда о ней попросим.

Проходим в соседнюю палату. Там лежат еще трое пациентов. С одним возятся медсестры. Слышно требовательно-мягкое: «Тиши-тише-тише. Дышим хорошо».

К Сергею Викторовичу подходит молодой врач, между ними происходит диалог на непонятном остальному миру докторском языке. Я осторожно осматриваюсь. В этом бледно-голубом мире, наполненном пиликаньем медицинских приборов, чувствуешь себя лишним. Выйди — и не мешайся.

Над столом висит небольшая икона. Поговорка «На бога надейся, а сам не плошай» работает тут чуть иначе: «Сами не плошаем, но и бог пускай не зевает».

Сергей Викторович заканчивает консультацию и возвращается к экскурсии. Спрашиваю его об операциях: часто что-то идет не так?

— Бывает. Но паники нет. У нас такая стратегия: шаг вперед — два назад. Мы всегда готовы к осложнениям. У нас есть четко разработанный алгоритм, все нужные аппараты. В случае необходимости вызываем дополнительную реанимационную бригаду. Если нужна кровь — вызываем бригаду трансфузиолгов и так далее. Со стороны это может быть похоже на какое-то хаотичное движение, но на самом деле каждый шаг выверен.

И тут доктор озвучивает мысль, которая никогда раньше не приходила мне в голову:

— Конечно, за дверями операционной сидят и волнуются родственники. Но операционная – это самое безопасное место для больного, какое только можно придумать. Потому что в ней готово все, чтобы вам помочь. Наша работа — сделать так, чтобы пациенту было спокойно во время операции, — голос Сергея Викторовича становится мягче, тише. — Анестезиолог ведь как ангел хранитель — он защищает от хирургической агрессии, от любой опасности. Потому что когда ты вводишь пациента в бессознательное состояние, то до тех пор, пока он не проснется, пока своими ножками не пойдет — ты в ответе за его жизнь.

Почему-то к горлу подкатывает комок.

Идем дальше — в еще одну палату. Там стоят три пустующие койки. Может быть, они будут пустовать до завтра. А, может, сюда привезут кого-нибудь уже через пять минут.

«Достопримечательность» этого бокса — его огромные панорамные окна, выходящие на парк. «Вид тут красивый», — улыбается завотделением, добавляя, что именно в этой палате чаще всего лежат дети. «Детки», — зовет он их по-отцовски.

— Ваша работа сильно сказывается на личной жизни?

— Врач всегда остается врачом. Конечно, переключаешься на домашние дела, занимаешься с детьми. Но по сути мы всегда на связи и всегда готовы приступить к работе.

— Что для вас самое сложное в профессии?

— Думаю, общаться с родственниками больных. Тяжело сообщать о смерти, да и просто о тяжелом состоянии человека. Кто-то принимает спокойно, кто-то впадает в истерику прямо там, в моем кабинете. Но мы всегда стараемся пропускать к нашим пациентам их близких. За исключением каких-то частных случаев. Переодеваем, ведем в палату. Когда люди видят, что человек тут не брошен один-одинешенек, что с ним постоянно находятся врачи и медсестры — им становится легче, они успокаиваются.

Тут завотделением звонят. Он берет трубку, дает какие-то указания, из которых становится понятно, что долг зовет — пора обратно за операционный стол.

Мы выходим из палаты и идем обратно в коридор — на выход.

Опять наступаю на синий коврик, к которому противно прилипают бахилы. Снимаю белый халат.

Думаю про себя: «Мало кому доводится вот так просто зайти в реанимацию на своих двоих, а спустя час благополучно из нее выйти».

— Сергей Викторович, а вы-то сегодня домой собираетесь идти?

Он улыбается. Отвечает:

— Если все хорошо будет, то пойду.

И добавляет:

— Надеюсь.

«Сургутяне жалуются на слишком долгий ремонт лифтов»

26 августа 2019 в 09:31, http://www.siapress.ru/blogs/90254

Обвиняют всех: подрядчиков, управляющие компании, Югорский фонд капремонта и даже администрацию Сургута

Жители дома №62 по улице Ленина считают, что в их подъездах затягивают работы по установке лифтов. Они утверждают, что после демонтажа старых кабин процесс по неизвестным причинам остановился. Более того: в 12 подъездах работают всего три бригады, мощностей которых не хватает, чтобы сдать работу быстро. У жильцов возникает закономерный вопрос: зачем выключать и демонтировать старые лифты, если для их оперативной замены ничего не готово.

По этому поводу 23 августа во дворе дома на Ленина прошло собрание жильцов с участием представителей управляющей компании РЭУ №8, субподрядчика ООО «Лифтоматика», Общероссийского народного фронта и заместителя председателя думы Сургута Артема Кириленко.

«12 августа отключили все 12 подъездов, и никаких мер больше не предпринималось. Пришлось позвонить в Югорский фонд капремонта, но вразумительного ответа я так и не получил, — говорит житель дома Иван Кириленко. — Мне не объяснили, почему происходит имитация деятельности: сегодня только бригады работать начали. Возмутило высказывание «Не вам судить о работе нашего фонда». Мы собираем деньги, из которых им платится зарплата, именно мы финансируем работы, и при этом ни на что не можем повлиять! Городская администрация отстранилась от этого дела, в управляющей компании говорят, что они тоже ни при чем».

Управляющая компания — ни при чем

Вообще присутствовавшие на собрании жильцы (в основном пенсионеры, многие с тросточками) были возмущены бездействием не только — и не столько — Югорского фонда и подрядчика при проведении ремонтных работ, сколько посредников, которые открещиваются от решения проблемы. И так как представители фонда капремонта на встречу не пришли, «ответчиком» стала управляющая компания.

Шеф-редактор СИА-ПРЕСС поинтересовалась у замдиректора РЭУ №8 Людмилы Мазур, оправдан ли четырехмесячный срок, который был отведен на ремонт лифтов в многоэтажке на Ленина, и обязательно ли было выключать сразу все 12 лифтов.

— Это нормальный срок, — сообщила Людмила Мазур. — Лифты монтируют, потом идет приемка работ. А Ростехнадзор по два-три подъезда не принимает, нужно передавать им дом целиком, по одному подъезду сдавать нельзя. 

— А почему нельзя? — поинтересовался Кириленко.

— Это вопрос к ним, не к нам, — ответил главный инженер УК Виктор Ялдунов.

— Понятно, но вы же можете это обсудить

Однако главный инженер оставался непреклонен:

— Это от нас не зависит.

В этот момент к разговору подключилась эксперт Общероссийского народного фронта Инна Бирук. Она отметила, что именно управляющие компании должны осуществлять деятельность по вверенному им имуществу, а не перекладывать всю ответственность на фонд капремонта и подрядчика:

— Вы также должны информировать население [о ходе работ]. Понятно, что заказчик — фонд капремонта, но вы со своей стороны какую-то деятельность осуществляли? Выходили на заказчика?

— Мы как можем повлиять на них? — возмутился Виктор Ялдунов. — Со своей стороны УК провела огромную работу, чтобы эти лифты попали в краткосрочный план. У нас есть взаимодействие с Югорским фондом, где говорится, что они нам направляют письма. Мы со своей стороны приходим, передаем лифты подрядчику, — и все. У нас есть письмо, договор, регламент. Мы не имеем право им препятствовать [в проведении работ].

— Мы прекрасно это понимаем. Однако большинство граждан не знают, как обращаться в Югорский фонд, чтобы решить проблему с растягиванием сроков. На себя эту функцию общения может взять та же управляющая компания. Это же ваши жильцы прежде всего, — говорит Инна Бирук.

Позицию ОНФ поддержал и Артем Кириленко, заметив, что именно управляющая компания вместе с Югорским фондом капремонта должны были обратить внимание на ситуацию, прислушаться к мнению жителей и не выключать все 12 подъездов, когда работает всего три бригады. Далее последовала двухминутная перепалка, во время которой Инна Бирук пыталась объяснить Виктору Ялдунову, почему жители дома недовольны действиями своей управляющей компании, а главный инженер постоянно ее перебивал, утверждая, что УК к происходящему не имеет никакого отношения.

Подрядчик просто работает

Во время встречи не было дано толкового объяснения, почему нельзя было отключать подъемники поэтапно. Прозвучало лишь неуверенное предположение от самих жильцов: «Там же общий кабель, его нельзя, наверное, отключать кусками». Никто из присутствующих должностных лиц эту версию не подтвердил: так надо, вот и все.

На соответствующий вопрос не смог ответить и представитель подрядчика Роман Скачков. Между ним и Артемом Кириленко состоялся безрезультатный диалог:

— Зачем везде сразу идет демонтаж?

— Я не могу сказать, — отвечает Скачков, — мы взяли работу и начали работать.

— Понятно, что вы взяли работу. Но можно же сделать три лифта, потом включить их и потом перейти к следующим. Три бригады же всего на объекте.

— Я на этот вопрос ответить не могу.

— Все равно не понимаю. Быстрее демонтировать все лифты разом, а потом одновременно устанавливать, или нет?

— Я на этот вопрос не могу ответить.

— Подождите. Вы — исполнитель. Вы принимаете решение по этапности работ?

— Я отвечаю только за монтаж и демонтаж. Мне поставили задачу сделать ремонт за определенный срок — от полутора месяцев. Я и делаю.

В этот момент становится ясно, что ни у подрядчика, ни у управляющей компании, ни у Фонда капремонта, судя по всему, нет единого взгляда на то, сколько времени должен занимать ремонт. Ведь компания говорит о полутора месяцах, а УК — о четырех.

«Сергей Шипилов (заместитель генерального директора Югорского фонда капитального ремонта, — прим. автора) сказал, что в одном договоре у них стоит два месяца, во втором — три и более месяцев. У них разночтение», — заявляет пенсионер Иван Кириленко, который общался с Шипиловым по телефону.

Кстати: В итоге выяснилось, что заменой лифтов в доме на Ленина занимается не лично подрядчик, а субподрядчик — компания под тем же названием «Лифтоматика». А сам Роман Скачков работает в фирме всего две недели, и почему на разговор с жильцами прислали именно его, непонятно. В личном разговоре с шеф-редактором СИА-ПРЕСС Роман заметил, что не видит причины проведения этого собрания.

Позиция администрации

Мэра сюда надо! У него такой штат работников в администрации, и никто не может решить проблему. Почему никого нет от администрации?», — заметил один из жильцов дома.

Дело в том, что одновременно с собранием на Ленина в другом сургутском дворе (на улице Маяковского) проходила выездная пресс-конференция, где чиновники отчитывались о том, что всего в городе меняют 205 лифтов, и это в два раза больше, чем в 2018 году.

«Работы связаны с неудобствами для жителей, особенно для маломобильных групп. Но лифт – это объект повышенной опасности. Здесь действуют определенные регламенты и сроки, которые нельзя нарушать», – цитирует заместителя директора департамента городского хозяйства Сургута Сергея Алексеева пресс-служба администрации.

Что делать дальше?

Как отметил Артем Кириленко, сейчас временно включить лифты конкретно в доме №62 по проспекту Ленина невозможно, они уже демонтированы. Вместо этого теперь важно продумать дальнейшие действия при ремонте лифтов в других многоэтажках Сургута (всего в новых подъемниках нуждаются около 500 домов).

«Нужно собирать круглые столы, совещания с представителями фонда капремонта, управляющими компаниями города и департамента городского хозяйства администрации, потому что по крайней мере в рамках формирования краткосрочного плана работ они могут оказывать влияние и решать проблемные вопросы», — отметил Артем Кириленко.

Выводы

А вопросов этих много, и на них за тот час, что длилась встреча, никто не ответил:

  • Почему на объекте работает так мало бригад?
  • Необходимо ли одновременно выключать все лифты в доме?
  • Почему возникают разногласия по срокам, и сколько в конечном счете должен длиться ремонт одного лифта?
  • Действительно ли Ростехнадзор проводит приемку нового оборудования только одновременно? И если да, то на каких основаниях?

Сейчас ситуация складывается таким образом, что никому ни до чего нет дела. Подрядчик не заинтересован в том, чтобы создать минимум неудобств людям и вывести на объект больше бригад. Югорский фонд капремонта не заинтересован в том, чтобы решить вопрос с поэтапным отключением лифтов в многоподъездном доме. Управляющая компания не заинтересована в том, чтобы помогать собственным жильцам, и лишь занимает оборонительную позицию.

Глава ДГХ администрации Сургута Сергей Алексеев совершенно прав в том, что лифт — это объект повышенной опасности, и растянутые сроки при их ремонте оправданы. Но одно дело — трата времени на качественное исполнение работ, и совсем другое — бюрократическая волокита, в которой никто из участников процесса не желает разобраться.

Оставьте комментарий